На столе, среди запретной санкционной снеди и легальной, нашенской водки, тихо, но отчетливо потрескивали свечи, напоминая, что вот-вот наступит время для исповеди каждого агнца. Агнец, правда, тут был один — худощавый паренек Василий, которого от правдоруба и борца за веру отделяло грамм 70.

Меня, учитывая комплекцию и бороду, нельзя было считать никем, кроме как козлищем, и я понимал, что к концу нашей беседы все участники нашего собрания утвердятся в этом мнении.

Третьим был дядя Миша — божий человек. Хотя, конечно, был он самым обычным человеком, только в поповской одежде, с бородой и хорошенько пьяным.
Свечи, кстати, притарабанил он.
— Медленно и хорошо горят, — прогудел он своим дьяковским басом, когда мы еще не сели за стол.

Теперь же дядя Миша уже степенно дремал, свесив бороду на засыпанную крошками рясу.
Разговор уже второй час шел о вере, Боге и избранном народе. Разумеется, русском.

— Вот сейчас, Вася, я полностью разрушу твою веру, — накатив, сказал я, — камня на камне не оставлю.
— Моя вера крепка и непоко… непоко.., — озадачился Вася, но я его перебил:
— Не трудись, то, что ты хочешь сказать, это тоже самое, что крепка. Это все равно что если бы кто-то сказал: я гей и пидарас.

Вася вспыхнул и даже подскочил:
— Ненавижу этих пидаров! Всех бы их выебал нах!
— Вот что ты сейчас сказал, друг мой? — зацепил его за слово я, — ты хочешь выебать мужчину и при этом ненавидишь гомосексуалистов? Почему?
— Потому что в Библии написано… — начал Василий.
— Что написано? И для кого? — поинтересовался я.
— Бог проклял всех пидаров — вот что написано! — твердо отчеканил Вася.
— Хорошо, до Бога дойдем. А сначала ответь мне: что ты сделал бы, если бы вдруг перед тобой оказался гей?

Вася снова вскочил:
— Разбил бы ему ебало, а потом выебал бы!
— Ну насчет разбить что-то гею, это ты поспешил. Геи, как и все другие люди, любят себя и хотят, чтобы их любили. Поэтому занимаются собой. А это значит, что тебя, дрыща с понтами, нормальный средний гей увалит с одного удара.
Вася опешил, опустился на табуретку и быстро выпил.
— А что касается второго, то тут интересно: ты собрался трахнуть другого мужика?
— Не, ну если он пидар, то его же надо опустить, — заканючил Вася.
— Во-первых, он же пидар, ты же сам сказал. Это для него не будет наказанием. Даже наоборот. Ты сделаешь ему приятное. Типа наградишь его.
Вася зажмурился.
— Так тогда уже и водочки ему дай выпить, побратайся с ним.
— Нееее! Но я же не он! — закричал Василий, — не такой же! Они же, бл… Пид…еба…

Я переждал бурю искреннего негодования потомственного строителя. Василий, как и все его друзья, вырос в огромном сталинском дворе, окруженном трехэтажками с коммуналками, где каждый второй сидел, а каждый первый — сторожил его коллег. Поэтому все понятия Вася знал с детства четко. И даже не задумывался. Потому что было ему лень, и потом, не его это ума дело — задумываться.
— А ты, Вася, Библию читал хоть? — спросил я без надежды на ответ.
— Да, — неожиданно ответил Василий, — давно. С картинками.
У меня отлегло от души — небо не упало на Землю.

— Тогда давай почитаем вместе. Или дядю Мишу спросим?
— Не трогай его. Пусть батюшка поспит, — серьезно вступился за попа Василий.
— Какой батюшка? Он тебе отец?
— Да нет же, — отмахнулся Вася, — так говорят. Он же поп, значит батюшка!
— А вот Бог не разрешает никого не называть отцом, и батюшкой, тем более, — серьезно ответил я.
— Да ну?
— И отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах, — нараспев прочитал я, — сам Иисус так говорил, а кореш его Матфей записал. Видишь — запрещает прямо. Так что, Вася, только что ты согрешил. Пойди, вымой своя язык поганый от такого греха!

Вася вскочил, обежал вокруг табуретки, потом остановился и крепко задумался. Через минуту лицо его расплылось:
— Та ладно, не гони! Скажи, сам придумал только что!
Я открыл кстати оказавшуюся Библию, принесенную дядей Мишей и ногтем подчеркнул ему строки в 23-й главе.
— И это еще не все твои проблемы, — начал я, — это только самые мелкие. Вот, например, написано про педрил: «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них.»
Василий торжествующе махнул рукой.
— Но тут же написано «оба», ты понял? — обломал я его радость, — значит, если ты недавно говорил, что хочешь вступить с гомосексуалистом в гомосексуальную связь, то вы оба будете преданы смерти, если вас застукают вдвоем.

— Ну, меня так точно прибьют, — ухмыльнулся Вася, — еще и выебут чего доброго.
— И те, кто тебя выебут, тоже будут педрилами и тоже будут преданы смерти, — торжествовал я.
— Так как же так? Ну это же законы, это же не я придумал, — Василий пытался оправдаться.
— А Библию ты придумал? Или я только что сочинил? — я снова отчеркнул ногтем строки книги Левита.

— И что такое правила? Понятия? Типа романтика, вопросы чести? Настоящая доблесть и честь вора — у пятнадцатилетнего ребенка вытащить из сумки телефон, на котором у нее вся ее короткая жизнь? Вор герой? Или кто герой? Педрила, опускающий другого педрилу потому что так написано в Библии?

Вася подавлено замолчал, даже не пытался сопротивляться. Вместо этого махнул еще рюмочку.
— Вся совковщина у вас пидарская, — продолжал я, последовав его примеру, — потому что половина страны ебуча, половина ебима. Остальные — вертухаи сраные, тоже друг друга ебущие. Мерзость запустения, в общем, — подытожил я, возвращая книгу дяде Мише, удачно пропустившему нашу богословскую беседу, пребывая в чертогах Морфея.

Вася помолчав, опустив голову, а затем, подняв на меня глаза, все-таки улыбнулся во весь щербатый рот:
— Вот же ты сука!
— Да, я сука, — подтвердил я.
— Настоящий пидар!
— Еще какой!
— Сам Сатана нах!
— Да, Сатана, его Сатанейшество, — я поднялся с табуретки и протянул руки к моему собеседнику.

Вася вскочил и бросился ко мне.
— Все равно люблю тебя, скотину, — сказал он, крепко сжимая мой огромный живот, — вечно какую-то хуйню говоришь обидную. Но я же знаю, это ты все травишь, чтобы меня, неразумного выбесить. Но я не бешусь. Я знаю — ты правильный пацан.
— Да, Вася, что есть, то есть, — согласился я, — пора собираться. Попа — на лавку — пусть уже спит, со стола — убрать. А я позвоню Игорю, пусть нас развезет по домам. Ты, я смотрю, нажрался тоже.
— Есть, мой капитан! — отозвался Василий, сгребая все со стола в ведро, — будет исполнено!..