Вот как решались вопросы со зрадой раньше. Приехал в лагерь взбунтовавшегося войска внук императора, официальное лицо, военачальник другой армии.
В лагерь вошел ОДИН. Бунтовщики, естественно, взяли его в заложники. И вот что было дальше.

Он вышел на возвышение и стал говорить с войском.

Вот что пишет Тацит:

Начав с про­слав­ле­ния Авгу­ста, он пере­шел затем к побе­дам и три­ум­фам Тибе­рия, в осо­бен­но­сти вос­хва­ляя те из них, кото­ры­ми тот отли­чил­ся в Гер­ма­нии вме­сте с эти­ми самы­ми леги­о­на­ми. (6) Далее он пре­воз­но­сит еди­но­ду­шие всей Ита­лии, вер­ность Гал­лии: нигде ника­ких вол­не­ний или раз­до­ров. Это было выслу­ша­но в мол­ча­нии или со сла­бым ропо­том.
35. Но когда он заго­во­рил о под­ня­том ими бун­те, спра­ши­вая, где же их воин­ская выдерж­ка, где без­упреч­ность былой дис­ци­пли­ны, куда они дели сво­их три­бу­нов, куда — цен­ту­ри­о­нов, все они обна­жа­ют тела, уко­риз­нен­но пока­зы­вая ему руб­цы от ран, сле­ды пле­тей; потом они напе­ре­бой начи­на­ют жало­вать­ся на взят­ки, кото­ры­ми им при­хо­дит­ся поку­пать уволь­не­ние в отпуск, на ску­дость жало­ва­ния, на изну­ри­тель­ность работ, упо­ми­на­ют вал и рвы, заго­тов­ку сена, стро­и­тель­но­го леса и дров, все то, что вызы­ва­ет­ся дей­стви­тель­ной необ­хо­ди­мо­стью или изыс­ки­ва­ет­ся для того, чтобы не допус­кать в лаге­ре празд­но­сти. (2) Гром­че все­го шуме­ли в рядах вете­ра­нов, кри­чав­ших, что они слу­жат по трид­ца­ти лет и боль­ше, и молив­ших облег­чить их, изне­мо­га­ю­щих от уста­ло­сти, и не дать им уме­реть сре­ди тех же лише­ний, но, обес­пе­чив сред­ства­ми к суще­ство­ва­нию, отпу­стить на покой после столь труд­ной служ­бы. (3)
Были и такие, что тре­бо­ва­ли раз­да­чи денег, заве­щан­ных боже­ствен­ным Авгу­стом; при этом они выска­зы­ва­ли Гер­ма­ни­ку наи­луч­шие поже­ла­ния и изъ­яв­ля­ли готов­ность под­дер­жать его, если он захо­чет достиг­нуть вер­хов­ной вла­сти. (4)
Тут Гер­ма­ник, как бы запят­нан­ный соуча­сти­ем в пре­ступ­ле­нии, стре­ми­тель­но соско­чил с три­бу­на­ла. (5) Ему не дали уйти, пре­гра­ди­ли доро­гу, угро­жая ору­жи­ем, если он не вер­нет­ся на преж­нее место, но он, вос­клик­нув, что ско­рее умрет, чем нару­шит долг вер­но­сти, обна­жил меч, висев­ший у него на бед­ре, и, зане­ся его над сво­ей гру­дью, готов был пора­зить ее, если бы нахо­див­ши­е­ся рядом не удер­жа­ли силою его руку.

Привлекши таким образом внимание, он снова взошел на возвышение и, в результате, уговорил войско смириться, тут же отослал представителей к императору (они не проехали и мили, как были пойманы легионом, который он привел с собой для подавления мятежа), но были отпущены с обещаниями что их просьбы передадут, и так и случилось.
Взбунтовавшиеся легионы принесли присягу императору и Германик покинул лагерь, не забыв через месяц совершить ротацию войск, перемешав бывших бунтовщиков с преданными войсками.
Были же политики с яйцами с свое время!